Неточные совпадения
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен и в романе,
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Лорд Байрон прихотью удачной
Облек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.
—
Британский канал и Спитгедский рейд.
Вскоре он издал прокламацию, объявляя, что все пространство земли от реки Кейскаммы до реки Кей он, именем королевы, присоединил к английским владениям под названием
Британской Кафрарии.
Наш консул считается значительным виноторговцем, но он живет очень скромно в сравнении с
британскими негоциантами.
Готтентотам тоже не позволено, без особого разрешения губернатора, селиться в
Британской Кафрарии.
Недавно только отведена для усмиренных кафров целая область, под именем
Британской Кафрарии, о чем сказано будет ниже, и предоставлено им право селиться и жить там, но под влиянием, то есть под надзором, английского колониального правительства. Область эта окружена со всех сторон
британскими владениями: как и долго ли уживутся беспокойные племена под ферулой европейской цивилизации и оружия, сблизятся ли с своими победителями и просветителями — эти вопросы могут быть разрешены только временем.
Это прощение не простирается, однако ж, за пределы
Британской Кафрарии, и всякий, преступивший извне границу колонии, будет предан суду.
Это
британский тип красоты, нежной, чистой и умной, если можно так выразиться: тут не было никаких роз, ни лилий, ни бровей дугой; все дело было в чистоте и гармонии линий и оттенков, как в отлично составленном букете.
Что такое капиталы времен Венецианской республики пред
британскими?
Оттого я довольно равнодушно пошел вслед за другими в
Британский музеум, по сознанию только необходимости видеть это колоссальное собрание редкостей и предметов знания.
Кеткарт, заступивший в марте 1852 года Герри Смита, издал, наконец, 2 марта 1853 года в Вильямстоуне, на границе колонии, прокламацию, в которой объявляет, именем своей королевы, мир и прощение Сандильи и народу Гаики, с тем чтобы кафры жили, под ответственностью главного вождя своего, Сандильи, в
Британской Кафрарии, но только далее от колониальной границы, на указанных местах.
И тут же, назначив подполковника Мекиннока начальником этой области, объявил условия, на основании которых кафрские вожди
Британской Кафрарии должны вперед управлять своими племенами под влиянием английского владычества.
Не подумайте, чтобы я порицал уважение к бесчисленным заслугам
британского Агамемнона — о нет! я сам купил у мальчишки медальон героя из какой-то композиции.
Впрочем, в 1837 году некоторые налоги были отменены, например налог с дохода, с слуг, также с некоторых продуктов. Многие ошибочно думают, что вообще колонии, и в том числе капская, доходами своими обогащают
британскую казну; напротив, последняя сама должна была тратить огромные суммы.
Самый
Британский музеум, о котором я так неблагосклонно отозвался за то, что он поглотил меня на целое утро в своих громадных сумрачных залах, когда мне хотелось на свет Божий, смотреть все живое, — он разве не есть огромная сокровищница, в которой не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою не одним фактом?
Но прежде, нежели англичане подумали о приготовлении к ней, кафры поставили всю
Британскую Кафрарию на военную ногу.
Ибо
Британская империя, как и всякая империя, в пределе своем есть мир, земной шар.
Нельзя искать справедливости в образовании великих империй, например Римской или
Британской.
Бесконечное расширение и могущество
Британской империи означает конец Англии, как национального государства, как индивидуально-партикуляристического народного существования.
Британская империя первая явила собой тип современного империализма.
Британская империя разбросана по всем частям света, и ей принадлежит пятая часть земного шара.
Талантливый и своеобразный английский империалист Крэмб видит значение английского империализма в том, чтобы «внушить всем людям, живущим в пределах
Британской империи, английское мировоззрение» [См. Крэмб. Германия и Англия.].
Когда я начинал новый труд, я совершенно не помнил о существовании «Записок одного молодого человека» и как-то случайно попал на них в British Museum'e, [
Британском музее (англ.).] перебирая русские журналы.
Зато на другой день, когда я часов в шесть утра отворил окно, Англия напомнила о себе: вместо моря и неба, земли и дали была одна сплошная масса неровного серого цвета, из которой лился частый, мелкий дождь, с той
британской настойчивостью, которая вперед говорит: «Если ты думаешь, что я перестану, ты ошибаешься, я не перестану». В семь часов поехал я под этой душей в Брук Гауз.
Историк Бисли — из них всех — ставил Дж. Элиота особенно высоко. И он и Крэкрофт говорили мне на эту тему — как их кружок был обязан Дж. — Ст. Миллю своим умственным возрождением и как они, еще незадолго перед тем, должны были отстаивать свое свободомыслие от закорузлой
британской ортодоксальности. И Дж. Элиот много помогла им своим пониманием и сочувствием.
Культ Шекспира в Бург-театре прямо отвечал тому культу
британского творца, каким проникнута была критика в лице Гервинуса и других специалистов по Шекспиру.
И вот, когда мне пришлось, говоря о русской молодежи 60-х годов, привести собственные слова из статьи моей в"Библиотеке"""День"о молодом поколении"(где я выступал против Ивана Аксакова), я, работая в читальне
Британского музея, затребовал тот журнал, где напечатана статья, и на мою фамилию Боборыкин, с инициалами П.Д., нашел в рукописном тогда каталоге перечень всего, что я напечатал в"Библиотеке".
Так, по крайней мере, чувствовали и рассуждали все защитники
британского status quo, все поклонники идолища, на котором написаны были три слова:"Королева, представители и народ".
На другой день возвращаюсь домой из читальни
Британского музея перед обедом.
Кто в первый раз попадал в City на одну из улиц около
Британского банка, тот и сорок один год назад бывал совершенно огорошен таким движением. И мне с моей близорукостью и тогда уже приходилось плохо на перекрестках и при перехождении улиц. Без благодетельных bobby (как лондонцы зовут своих городовых) я бы не ушел от какой-нибудь контузии, наткнувшись на дышло или на оглобли.
Моего прошлогоднего чичероне по Лондону, А.И.Бенни, уже не было тогда в Лондоне, но добрейший Рольстон здравствовал, жил все там же, поблизости
Британского музея, где неизменно и состоял библиотекарем. Он любезно подыскал мне и квартирку в той же улице, где и сам жил, так что мне не было надобности выезжать в отель. Я прямо с вокзала и отправился туда.
Он был большого роста, широкий в плечах, корректно одетый в сюртучную пару, говорил без жестов, отчетливо,"ужасно"по-английски, то есть со всеми особенностями
британского прононса, значительно упирая на слова, и с одной преобладающей интонацией.
В Лондоне в 1867 году, когда он был моим путеводителем по
британской столице, он тотчас же познакомил меня с тем самым Рольстоном (библиотекарем
Британского музея), который один из первых англичан стал писать по русской литературе.
— Мы говорим об этом русском движении в печати, но, в сущности, никто у нас о нем хорошенько не знает, — так он, с
британской честностью, высказался мне.
Ни один город в Европе не дает этого впечатления громадной материальной и культурной мощи, как
британская столица.
Свобода, то есть ограждение личных прав
британского подданного, делает то, что нельзя и органам власти действовать более энергично и против злоумышленников, и против уличной проституции, и против пьянства.
Только в это второе пребывание в
британской"столице мира"я почувствовал, какая это громадина и чем она в своих самых характерных чертах отличается от такой же громадины — Парижа. Но Париж после Лондона должен казаться гораздо мельче, при всем том, какое он пространство занимает и даже при его теперешних двух с половиноюмиллионах жителей.
Прошло три с лишком года после прекращения"Библиотеки". В Лондоне, в июне 1868 года, я работал в круглой зале
Британского музея над английской статьей"Нигилизм в России", которую мне тогдашний редактор"Fortnightly Review"Дж. Морлей (впоследствии министр в кабинете Гладстона) предложил написать для его журнала.
Он остался верен своим идеалам и своей социальной доктрине; но жизнь
британского общества и народа многому его научила, и он входил в нее с искренним интересом, без высокомерного самодовольства, которым так часто страдали французы его эпохи, когда им приводилось жить вне своего отечества.
Британский гений в мире пластического искусства был уже блистательно представлен"Национальной галереей","Кенсинтонским музеем"и другими хранилищами. В
Британском музее с его антиками каждый из нас мог доразвить себя до их понимания. И вообще это колоссальное хранилище всем своим пошибом держало вас в воздухе приподнятой умственности. Там я провел много дней не только в ходьбе по залам с их собраниями, но и в работе в библиотечной ротонде, кажется до сих пор единственной во всей Европе.
А та, настоящая биржа, куда лились все артерии Лондона и City с его еще не виданным мною движением, давала чувство матерьяльной мощи, которая, однако, не могла залечить две зияющие раны
британской культуры: проституцию, главное, пролетариат, которого также нельзя было видеть в Париже в таких подавляющих размерах.
Так были мной распределены и те мои знакомства, какие я намечал, когда добывал себе письма в Лондон в разные сферы. Но, кроме всякого рода экскурсий, я хотел иметь досуги и для чтения, и для работы в
Британском музее, библиотека которого оказала мне даже совершенно неожиданную для меня услугу как русскому писателю.
Кроме Бедекера печатного, у меня оказался и живой путеводитель — А.И.Бенни, который нашел мне комнату в том доме, где и он квартировал, в квартале
Британского музея, около самой бойкой и шумной Oxford Street.
Свои экскурсии по Лондону я распределил на несколько отделов. Меня одинаково интересовали главные течения тогдашней английской жизни, сосредоточенные в столице
британской империи: политика, то есть парламент, литература, театр, философско-научное движение, клубная и уличная жизнь, вопрос рабочий, которым в Париже я еще вплотную не занимался.
Разумеется, он не сдавался на мои доводы, но и я не уступал при всем сознании моего философского ничтожества перед
британским мыслителем. И мы проспорили все эти полчаса (если еще не больше), и мне потом приятно было вспоминать, как я вывел Спенсера из его суровой флегмы.
Он познакомил меня тотчас же с тогдашним главным любителем русского языка и литературы — Рольстоном, библиотекарем
Британского музея.
Лондон, как синтез
британской городской культуры, научил меня чувствовать все роковые контрасты мировой культуры. Нельзя было и после Парижа не видеть мощи и высоты этой культуры, но в то же время и не сознавать, до какой степени. капиталистический и сословный строй Англии тормозил еще тогда истинное равноправнее этой прославленной стране свободы.
Я признавал и теперь признаю, что можно находить общественные идеалы Герберта Спенсера подлежащими критике, но я не мог разделять мнения тогдашних и позднейших почитателей русского публициста, что он"повалил"
британского мыслителя, с которым и я дерзал спорить в Лондоне.
Она и смотрела скорее английским подростком, чем русской девочкой по тринадцатому году; блондинка, с одной чисто
британской особенностью: у нее выдавались два зуба в верхней челюсти, и она носила машинку из каучука, которая ее ужасно раздражала.